| "Давайте послушаем тишину" |
| Написал Еваника | |||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||
| 18.08.2010 | |||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||
Страница 2 из 2
- Вы чувствуете? Чувствуете этот запах? – седая борода взлетела и упала от порыва ветра.- Да, пахнет мандаринами… - …зимой… - …счастьем… - …улыбками… - …праздником! - Пахнет – Новым годом! Трое мужчин улыбнулись своим словам и, словно малые дети закружились. Их подхватили радостные снежинки, морозный ветер, весь огромный мир обнимал их своими крепкими руками. Прохожие смеялись, едва увидев их, и присоединялись. В их сердцах звенели колокольчики, наивная душа рвалась наружу – на свободу, а тело становилось легче снега и взлетало к темному небу. Трое мужчин замерли в одну секунду и шумно вздохнули. Оживленный взгляд человека с седой бородой скользя по ярким окнам, в которых отражались огни радужных гирлянд, остановился на сером прямоугольнике и потух. - Она опять одна? - Да. И никого к себе не пускает. - Мне жаль ее. - Нам всем жаль. Немного помолчали. - Она по-прежнему надеется на чудо… - произнес первый голос. - Нет, просто она верит в справедливость, - ответил второй. - Она живет на осколках своей мечты, - подхватил третий. - Что ты видишь в ее глазах? – спросило Искушение у Страха. - Потерянность? – испугался Страх. - Одиночество, - ответила Истина. В темной однокомнатной квартире было очень тихо. Как в пустоте. Несмотря на уличный смех и крики. Диван – жесткий, просиженный, с зашитыми дырами и бахромой по бокам когда-то был синим и напоминал море, теперь же в нем можно было разглядеть лишь потускневшее болото. Стены – обои тысячи раз подклеенные, ставшие грязно желтыми с подтеками клея. Стол – маленький, покрытый клеенкой, расшатанные ножки плохо удерживали тарелки с праздничной едой: куриной ножкой, зимним салатом и стаканом малинового чая с долькой лимона. Ложка сахара, чтобы не было слишком сладко, чтобы чувствовалась горечь и кислота. Телевизор – когда его включали, он показывал черно-белые картинки и изредка шипел от усталости. Всё вокруг было идеально чистым и аккуратным. Но бедность квартиры кричала с надрывом и болью. Ей столького не хватало. Женщина сидела на стуле с закрытыми глазами. В темноте. В тишине. В одиночестве. С ее ресниц слетала пыль старости и грусти. А худенькие руки с морщинистой кожей нервно перебирали клеенку в клеточку. И если бы не это движение, она казалась бы мертвой. Ее тонкий слух улавливал звуки, раздающиеся с улицы. Она знала, что люди радуются празднику и с нетерпением ждут, когда часы пробьют двенадцать. Люди любят этот день, эту ночь. Они верят в чудеса и загадывают желания под бой курантов. Хотят машины, квартиры, новую работу, уехать за границу, получить образование… На следующий год у них уже новое желание, их разочарования и неудачи быстро забываются, раны затягиваются, потому что они надеяться, что новый год будет лучше. Есть надежда. Есть вера. Есть желания. А она не верит в чудеса. Она не радуется новому году. Не наливает себе шампанского. Не загадывает желаний. Только каждый день перед сном произносит как молитву одни и те же слова. Она ждет возвращения дочери. Ждет шагов за дверью и шумного дыхания. Ждет крепких объятий и поцелуев. Ждет счастья. Ждет, что забудет свои страхи. Дочь ушла из дома сорок два года назад. Просто ушла, ничего не сказав, лишь написав в записке, что нашла лучшую жизнь. В тот день сердце матери хотело остановиться. Она потеряла всё то ценное, что имела в своей жизни. Они никогда не жили богато. Каждый день приходилось экономить, есть больше хлеба, чем мяса, носить вещи до самого конца. Но так жили многие. Всем было трудно. Но они терпели. Они строили вместе планы на будущее. Как купят огромный дом с резными потолками, заведут шесть кошек. Как дочка выучится на инженера и найдет хорошую работу. Как мама встретит достойного мужчину, который никогда не предаст и не обидит. Они вместе рисовали картины. Лучше всего у них получались деревья – свежие, сильные, с зелеными листьями и широким стволом. В них была вложена любовь. Они читали вслух сказки. Про принцесс и злодеев, ведьм и животных, драконов и любви… им нравилось жить за других и находить там радость. Но всё это быстро исчезло. Стало невидимым, неосязаемым. И от матери мало чего осталось: развязанный по ветру пепел, краска с осенних полотен, искусанные в кровь локти и пыль на ресницах. Она так боялась, что их дом снесут и тогда ее дочь никогда уже не вернется. Она так надеялась, что еще успеет расспросить ее о жизни и посидеть рядом. Каждый месяц она откладывала практически всю свою пенсию в бордовую деревянную шкатулку, надеясь, что когда-нибудь наступит тот день, когда она сможет отдать эти деньги своей дочери и попросить прощение за бедность, в которой ей пришлось расти… Часы пробили двенадцать. Женщина по привычке подошла к серенькой тумбочке около кровати и достала из первого ящика сложенный вдвое листок. Даже не притронувшись к еде, она легла на диван, укрылась теплым одеялом и прошептала губами: «Пусть она вернется» С такой мыслью ее тяжелые веки закрылись, и она погрузилась в сон. …Через непрочные окна подул морозный ветер и белый лист выпал из рук и раскрылся. «Я счастлива» было написано неровными буквами. - Что ты видишь в ее душе? – спросил Страх у Домысла. - Иллюзию, - ответил Домысел. - Нет, обреченность, - прошептала Истина. Она металась в безумных порывах по яркой комнате, натыкаясь на острую мебель, разбивая хрустальные вазы. Она хотела залезть на скользкую стену, обдирая кожу с костяшек пальцев. Ее поломанные ногти сыпались на пол, превращаясь в сухой порошок. …Ноги-спички. Бесполезные папиросы в грязных углах: потушенные, не зажженные – разные. Каменная грудь – в ней борьба, цунами, просто хаос, непонятные мысли, обрывки кожи и пять шагов до конца. Ей было страшно. - Ему здесь не место…- этот голос. Тихий, шипящий, такой близкий. Она по-прежнему пыталась сопротивляться, устоять, не слушать. Но он был сильнее, вернее, правильней. Она ему доверяла… Она вдыхала пушистый дым, пропитанный никотином, спрятав в карман свои потерянные слезы. - Не место... Отдай. – голос раздавался из ниоткуда, но она слышала его, четко различая каждое слово, каждый отдельный звук. В соседней комнате плакал ребенок - с надрывом, уже несколько часов. Но в те моменты, когда появлялся этот голос, она ничего не замечала вокруг. Все становилось желтым. Сплошным желтым. Без пятен. Она казалась себе просроченной, ненастоящей, послушной. Терпеть, не верить, ждать, сопротивляться – смысл исчез. Все бесполезно. Она не замечала, как рвала на себе одежду, вновь и вновь одни и те же нити, как ломала ступни, впивалась зубами в запястья. Она знала – сладко-приторный дым унесет по прокуренным волнам. И конца не будет. - Отдай же. Он будет страдать. Ты же не хочешь для него такой жизни? Голос исчез. Она не двигалась. Боялась дышать. Но его не было… Она чувствовала облегчение и потерю. Голыми руками ловя больную тишину, она сползала на ободранный пол. Но это спокойствие длилось не долго. Плач ребенка раздался снова. Она сорвалась с места, вбежала в соседнюю комнату и остановилась около кроватки четырехмесячного сына. Красивый. Огромные голубые глаза. Но в тот момент они были расстроенными и обиженными, словно говорили: «Почему ты так долго?» Она его не отдаст. Никому. Никогда. До тех пор пока не вернется тот голос. Раньше все было проще. Сидя на полу, держа на трясущихся руках ребенка, ее воспоминания возвращались в холод, в сырость прошлой тоски смертной, в смысл, догоняя мысли о бедной жизни, о матери, о поиске счастья. Все получилось, она все обрела, но сейчас могла потерять самое главное, что имела. И этот голос… Он появился давно, еще в глубоком детстве. Когда она строила хрустальные замки из надежд, училась мастерить себе одежду, получала единственную конфету на новый год, когда находила радость в повседневности. Она привыкала к нему, день за днем. Он настойчиво звал ее, просил уйти из родного дома в другую новую жизнь – богатую, светлую, полную невиданного счастья и зеленых огней. И она шла за голосом, было не ясно, кто их них оставался тенью. Шаг за шагом. Через трудности, сжимая руками аорту. Устраняя слабости. Ненавидя улицы, до привкуса выношенных губ, на которых пронзительно застывали побледневшие синяками зимы. Играя с Истиной, соблазняя ангелов, торговалась с честью. Ломая правила. Кривя улыбки. Все прошла и даже не сломалась, не надломилась. Лишь пустоты сердца заполняла пеной реки. И голос шел рядом, держа ее за руку. Туманил зрение, направлял по стрелочкам. Ее жизнь с каждым рассветом превращалась в рай детства. Было всё – приятный муж, большие деньги, огромный дом, картины, мебель, деликатесы, друзья, вечеринки, машины... И пусть, что без любви и честности, но с уважением и достатком. Ей это нравилось. Все получилось. Но голос появлялся чаще. Громче. Ближе. Пропадал контроль, исчезали запреты. Ей было страшно. Но за травой и виски забывался мир и тускнели ответы. Каждый день ей казалось, что она кого-то ждет у дверей с пистолетом. И лишь один вопрос, кто выстрелит первым? Шаг за шагом. День за днем. Год за годом. Появился ребенок, муж умер, друзья попрятались в своих тесных квартирах, по улицам ходили люди-тени. И все виделось черным. Это черное красило глаза, фиолетовым сползало правильным кругом. В зеркалах больше не было ее. Лишь небеса – пустые небеса. …Малыш уснул. Она положила его обратно в кроватку, улыбнулась. Ей тоже хотелось спать. Она так устала.. Она давно не видела снов. Лишь жгучую пустоту. Уже привыкла. Сначала было разочарование и грусть, как в детстве, когда она была ребенком, одинокий нищий на улице говорил: «Давайте послушаем тишину!» И дети, столпившиеся рядом с ним слушали. И ничего. Тишины не было, вокруг оставался шум от колес машин, брань продавцов, крики прохожих. А потом она узнала, что он глухой. Было жаль его и тех детей, что стояли рядом и чего-то ждали… - Убей! Она резко вскочила, больно подвернув руку. Тишина. Пальцы потянулись к сигаретам, выхватили одну из пачки и сломали. Потом другую. - Убей же! Остатки черного сна застревали в деснах. Этот голос. До губ прокушенных – невозможный. Сердце – пауза между ребрами. Ей было страшно. Волосы прилипали к коже. Она кружилась на месте, не чувствуя разбитого стекла под ногами. Песок по квартире высасывал лучшие мысли. Тело отказывалось ее слушаться. Безвольные руки, безвольные ноги – жили по приказу, но не ее. Клетка. Вместо прутьев – обломки надежд, вместо пола – острое горе, вместо крыши – жалкие сопротивления. Она медленно вышагивала из комнаты, стараясь ухватиться за стены, но лишь вырывала с корнями ногти. Шорох ее шершавых ладоней. Стук потухшего сердца, разбитого в осколки льда, растоптанного кем-то в луже, переставшего казаться синим. Пять шагов до кроватки. Никаких чувств. Четыре – зубы крошились, осыпаясь по телу песком. Три – мышцы лопались от напряжения. Не больно. Два – не хватало сил остановиться, противостоять. Один – прощальный взгляд. Ее руки, напоминающие когти орла, выхватили подушку и накрыли лицо малыша. Стон. Визг. Плач и голос. Голос кричал: «Смейся!» И она смеялась. Без выбора. В ушах звук слез. Повсюду. Эти слезы и голос. Перепонки не выдерживали и лопались. Кровь текла по плечам. - Смейся! - Я смеюсь, - шептала она, но голос напоминал скрежет металла. Не страшно. Безвольные картины падали со скользких стен, разбавляя смех и крики. Подушка перестала брыкаться. Все затихло. Все, кроме голоса: - Всё просто. Один миг – и ничего не осталось. Словно волной на нее нахлынули боль и осознанность всего совершенного. Стало страшно. Поскользнувшись на тишине, она наконец ее услышала. Но это не принесло ни радости, ни облегчения. Ноги-спички. Отказывались слушаться, шли, словно несгибаемые. Но она заставляла их передвигаться – медленно, тяжело, постепенно. А ей хотелось мчаться, убежать прочь из этой квартиры, туда, где ей все простят, где не осудят и поймут. Поскользнувшись на тишине, она строила твердые стены в мутном сознании. Это было несложно, но память рисовала новые картины одну за другой, словно талантливый художник, стремящийся показать каждую мелкую деталь. …Она бежала… Наверное, так умирает душа. Крошится тонкими лентами, плавится хрупким воском, стекает бесшумными каплями. А что останется в конце? Ни пустоты, ни дыр, лишь отпечатки. Поскользнувшись на тишине, она пила из горла печаль, захлебываясь в ее водах. С растерянных ресниц слетал упрямый пепел. Ее не спасал даже нечаянный свет одиноких прохожих. …Она бежала… Она сумела разделить свою жизнь на нити мгновения. Вот вода. Вот огонь. Вот закаленная сталь. А она застряла где-то в тихой горечи и сожаленьях, и небо не протянет ей свою руку. Оно будет остро пахнуть крышами и наблюдать. И молчать. …Остановилась около знакомого старого дома. Сколько времени прошло, а он не меняется – потрепанный, тусклый, серый. Здесь прошло ее трудное детство. Здесь около низкого забора она проводила каждую пятницу уже после своего ухода. Ей нравилось наблюдать за родными окнами – как зажигаются и гаснут в них огни, как маленькая тень проходит мимо занавесок в вишенку. Это дарило тепло. Сколько раз она хотела позвонить в дверь, но ей не хватало решимости. Сколько раз она бездумно поднималась по лестнице, а потом спускалась вниз. Наверное, пришел момент нажать на звонок. Терять ей уже нечего. Она дошла до квартиры и, остановившись перед деревянной дверью, посмотрела в маленькое окошко. Рассвет. Ей всегда казалось, что в нем нет правды. Каждый раз рассвет врал чувственным ртом и дарил надежду. Это лишь обман. - Дззззззз-зззз-зз, - звук был настойчивым и громким. Тишина. Она не знала, куда пойти теперь. Ее больше нигде не ждали. И уже собираясь уйти, дверь открылась. На пороге стояла старушка с морщинистой сухой кожей, мутными зелеными глазами, родной улыбкой. Платье в горошек, которое они когда-то сшили вместе. И взгляд – удивленный, добрый и ласковый. - Здравствуй, мама! Просмотров: 1400
Добавить коментарий |
|||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||
| < Пред. | След. > |
|---|
