| Меня зовут Тусклость |
| Написал Еваника | |||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||
| 20.11.2010 | |||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||
Страница 1 из 2
Я видел этот мир с той грязной стороны, в которую не вглядывался никто. Я легким движением руки протер мутное стекло, смахнув остатки пыли, пепла, пороха. Как долго вы не прикасались к нему? Я читал по губам людей обрубленные, ничего не значащие чувства. Фразы – короткие, вульгарные, грубые. Желания – ветреные, низкие, животные. Ни доли правды. Ваши губы сломались, люди! Вот мимо проплыла статная дама. Она широко улыбалась, неторопливо стучала высокими каблучками… Она смотрела вокруг: на лица невзрачных прохожих, на деревья, на машины, оставляющие после себя ветер. И я был уверен, что она ничего не видела. Её длинный плащ тянул за собой густой шлейф листьев… Но она мне не интересна. Пустая. Таких как она миллионы. Они хранят много бесцветной банальности, болотной лживости, фиолетовых блесток. Но чтобы пройти дорогу жизни из черных камней в руках нужно нести совсем другие краски. Другая девушка со взглядом, направленным внутрь себя, шла очень тихо и незаметно. Настоящая. Ни грамма гордости и превосходства. Но детка, почему же ты не улыбаешься пустотой? Почему не строишь жуткие формы? Где ты оставила все свои красные маски? Детка, не задыхайся и не играй, не улыбайся - просто дыши! Твои глаза пропитаны мутным никотином. Красивые. С дымом. Но ты их прячешь за тяжелыми веками, разукрашенными тушью и карандашом. А твои волосы… Лежат идеально, не развеваются от ветра. Под этим холодным солнцем, они кажутся разбавлено-оливковыми… Детка, это мой любимый цвет. Прошла рядом и исчезла за третьим поворотом. Грустная. И я иду за тобой. Сегодня небо прозрачное и у заходящего солнца пустые черные глазницы. Но ты не видишь той идеальности, что кроится в этих масляных красках. Той правды, что спрятана в голых деревьях. Не волнуйся, я тебе всё покажу. Я не тороплюсь, ведь ты впереди всего на четыре коротких шага. Знаешь, в тебе есть секрет. Не тайна и не загадка, а именно секрет. Твой личный маленький секрет, который мы скоро разделим на двоих. Как и все остальное. Ты остановилась около грязной лужи и стремительно потонула в ней взглядом. Я видел в отражении твои заново построенные стены, словно ты уже не раз умирала. Детка, не нужно больше... Хватит. Люди не замечают, что самые важные и судьбоносные их встречи начинаются с банального слова: «Привет». Я подошел к тебе и произнес: - Привет. Меня зовут Тусклость. Ты не против разделить часть своей жизни со мной? - Я слышала о тебе, - отозвалась ты. И голос твой был неярким и серебристым, таким как и вся моя сущность. – Пожалуйста, я не против. Ты протянула мне свою холодную тонкую руку, напоминающую лед на реке. Она синяя, как бутоны васильков. Я ухватился за нее…И ты вдохнула меня вместе с приторным воздухом. Не было никаких безумных фейерверков и ярких вспышек, просто легкий толчок, и мы в мгновение превратились в одного человека с двумя душами. И ни один прохожий на этой промозглой улице не увидел начала твоей новой жизни. Улыбнись, детка - теперь ты не одна… Внутри твоей души я увидел много пробоин и пустот, словно кто-то рвал ее на клочки, словно кто-то резал ее по живому. И ты не сопротивлялась. Я все время удивляюсь людям… Они так легко впускают незнакомцев в свою размеренную жизнь и тело, а потом недоумевают, почему им так холодно, почему невыносимо болит где-то внутри между ребрами, почему хочется захлебнуться в собственных слезах и уснуть на несколько лет?! Все просто. Вы думаете, что если у человека глаза цвета, в котором легко потонуть, то он не причинит боли. Здесь мне остается лишь рассмеяться… Вот и сейчас, детка, ты без малейших раздумий согласилась разделить со мной самую главную часть себя. Но не думай, что ты единственная в своих ошибках. Я уже много десятков столетий странствую по душам людей: молодых, пожилых, детей, мужчин, женщин. И повсюду я видел лишь одно и тоже. Все неизменно. Но я научу тебя быть сильной и настоящей, я расскажу тебе об этом диком мире, о хмурых песнях и историях умершего октября, о страсти, которая не навсегда и о жженых мыслях, которые ты будешь прятать. Я не смогу тебя вылечить, детка, но обещаю, что станет легче. Я вижу твои стеклянные мысли. Ты свято веришь, что твоя потерянная любовь – это самое страшное, что могло случиться в этой жизни. Но это неправда. Я не буду говорить тебе про инвалидов, про людей на грани смерти. Я лишь расскажу тебе одну историю, которая когда-то потрясла меня до самой глубины моих несуществующих легких. Это случилось давно… Еще в те далекие времена, когда рабство считалось нормой. Я был очень молодым и жил внутри одного ребенка. Это было одним из первых и самых тяжелых опытов. Ему было вроде около четырех лет, такой крошечный, непоседливый и легкий. Мне нравилось с ним играть, рисовать странное солнце и какие-то кривые палочки. Это расслабляло… Ты знаешь, детка, тогда тоже существовала мода. Но не на одежду, а на жизнь. И была она такой изощренной, что оставляла свои грязные отпечатки в душах людей, словно от немытых ботинок. Не смейся, детка, ведь тогда я впервые плакал. Тот день очень четко отпечатался в моей памяти. Была зима. Холодная и суровая. Я постоянно видел за грязными окнами пышные сугробы снега и мне казалось, что всех этих людей убьет именно снег. Кажется был какой-то праздник, но его названия я уже не вспомню…Да это и не важно. В семье был старший сын. Меня всегда удивляли его безумные глаза – меткие и острые, как у ворона. Я избегал его взгляда, потому что мне казалось, что он умел крошить им кости, превращая их в серую пыль. Он с самого утра бегал по маленькому дому, мешал родителям и что-то спрашивал. Но я не обращал на это внимания. Ближе к вечеру в двери постучали, и отец ненадолго вышел, задумчиво улыбаясь, а после позвал остальных членов семьи. Когда мы оказались на улице, я сразу же заметил маленького жеребца, стоящего посреди двора. Еще тогда меня насторожило его безвольное спокойствие и то, как он сидел – покосившись, сутуло, печально. Было темно. Отец с сыном легко подняли худое животное на руки и понесли куда-то за дом. В темноту. Мы понуро шли по их следам. Когда мы остановились, то я обнаружил невысокий и тонкий кол, возвышавшийся из огромного сугроба белых звездочек. Мы с малышом подошли к лошади и только тут я увидел сколько на нем было свежих ран. Повсюду. Большие и маленькие, кровоточащие и глубокие. Они напоминали дыры с неровными черными краями спекшейся крови. А какие у него были глаза… Огромные, яркие, с длинными густыми ресницами и взглядом, в котором отражалась луна. Эти глаза просили о помощи, звали в пустоту, в дикий мир, полный боли. Они беззвучно и незаметно плакали – это можно было только почувствовать. Мне безумно хотелось обнять его, прижать к себе и не отпускать, но малыш не мог пошевелиться. Он рыдал. И я вместе с ним. Отец улыбнулся сыну и, вновь подняв лошадь, резко насадил ее на острый кол. Была ли там кровь? Да, детка, была… Она превращала белый снег в красное озеро, в котором мы неумело плавали. А жеребенок не издал ни одного звука, только его дивные глаза остановились навсегда, словно стеклянные. Они больше не манили, в них не осталось добрых блесток и лучистого света… А отец вместе с сыном радовались, шумно вдыхали густой запах крови и наслаждались. Их широкие улыбки вселяли страх и жгучую ненависть. - Спасибо, папа, за этот подарок. Теперь больше никто по посмеет мне сказать обидных вещей, особенно Иззи. Ведь ему подарили всего лишь кролика, а у меня… У меня лошадь! И эта жуткая «скульптура» сумасшедшего мастера украшала двор еще два дня. А я надеялся, что жеребец увидит рай, увидит настоящие небеса… Детка, тогда я научился ненавидеть этих чертовых людей. Они всю жизнь убивают, кромсают, режут и чаще всего самих себя…Мне даже их не жалко. Больше нет. Пойдем скорей домой, ведь ты устала. Я чувствую, как твои опухшие веки над следами подтекшей туши медленно закрываются. Не волнуйся, завтра будет новый день откровений. Пока тебе снились темные безлюдные пещеры, я незаметно выплыл из твоей рваной души и решил осмотреться. Мне не нужно спать, для меня итак вся жизнь как один длинный и неудачный сон... Ты знаешь, что каждая квартира это словно внутренности человека? По ним можно многое понять. Твоя же оказалась почти пустой, но очень опрятной и чистой. Она одиноко что-то шептала, но я услышал лишь одно короткое слово: «Пожалуйста». Неважно. Они все о чем-то просят. Из твоих крохотных окон были видны лишь быстрые ноги прохожих и зеркальные лужи. Почему ты живешь на первом этаже? Что ты пытаешься доказать? У меня пока нет ответа. Я без труда нашел твой личный письменный стол. Он был единственной мебелью в этой маленькой комнате, не считая узкой зеленой кровати. Знаешь, почти у каждого человека хранятся неотправленные письма, и я знаю, что твои лежат аккуратной стопкой во втором ящике. Потрепанные. Видимо, ты не раз их перечитывала. Уверен, ты не будешь возражать, если я их открою… Я думал, что меня мало чем можно удивить, после стольких прожитых лет. Но всё же одно письмо меня заинтересовало. Оно не поражало фееричностью и не отличалось особой оригинальностью, но в него было вложено много потерянных кусочков души, которая когда-то была еще целой. Оно цепляло. «Знаешь, однажды меня рвало дикой болью, - писала ты. Тихим осенним вечером меня выворачивало наизнанку, и я чувствовала, как иссыхаю, превращаюсь в пепел. Полночное небо над моей головой постепенно окрашивалось темной кровью, трескалось на кусочки, резало диким холодом, уничтожало надежду очнуться и вскрывало по венам невозможностью к тебе прикоснуться. Меня изнутри разъедало одиночеством, голыми стенами и ободранными пальцами до самых костей. Тяжелыми шинами убивали счастливые машины… А я мечтала увидеть желтые небеса, хоть на секунду почувствовать себя свободной до узнаваемости. Но в них не было цвета, света, тени. Они кричали мне, что грустят. Ты и их убил. Они мертвы для меня. Знаешь, меня рвало безграничной болью. Меня разрывало на миллионы осколков криками, прошивало насквозь твоей безысходностью и спокойствием, твоими ресницами и твоей невозможностью. Меня сжигало малиновой обреченностью, которая пахла слезами. Меня кидало куда-то вниз, и я летела в свои самые жуткие кошмары по длинным черным коридорам, падала, не долетала до дна, снова взлетала… Я хотела целовать сквозь туманы Парижа твои огненные губы. Я хотела птицами лечь вместе с тобой в ладони и заснуть на века. И вместо этого меня уничтожало паникой, ведь когда кричишь слова с мягким знаком на конце, то не заметно как мало в них силы и кальция. Знаешь, именно тогда я поняла, что ты закрывал собой солнце… А ты помнишь? Помнишь, как от нас на цыпочках уходило утро, стараясь не разбудить? Тихим шагом, холодным зноем, каплями росы на подушке. Ты любил утро, а я боялась его тонких прикосновений, ведь это означало, что мне уже пора. Ты был талантливым актером моих снов в этой несчастной столице, а я хотела тебя ненавидеть так же сильно, как меня ненавидела осень. Я же знала, что мои слезы были первым пунктом в списке твоих увлечений. Знаешь, меня каждый день рвало дикой болью. И я жалела, что не продается в ночных аптеках таблеток с названием «умереть» или «впасть в кому». …А однажды… Однажды я пришла к тебе без приглашения хрустальная, встала напротив окна и молча скинула запылившуюся одежду. Ты сначала удивился, а потом невольно замер от обиды и сожаления, ведь там во мне ты увидел впервые желтые небеса, которые теперь для меня безнадежно утеряны. Я стояла прозрачная и безразличная, с огромной дырой в груди и пропускала через себя солнце. И ты хрипло прошептал: «Прости меня за те минуты, когда меня не было рядом»… Тебя потом рвало пополам с моей безумной болью, тебя вскрывало мной по венам. А я осталась жить с пластиковым окном вместо сердца и молитвой: «Ни слова о тебе, ни строчки ни как о Боге, ни как о предателе». Ты превратил меня в подобного тебе ангела бесчувствия. Мои ресницы больше не умеют пушисто порхать по коже, а душа не замечает отсутствия своей тени, которая каждый день исчезает в полдень. И я наверно окончательно спятила – завидую каждой увиденной скрипке и не закрываю чужое солнце. Ты учил, что одиноким гениям проще найти слова. Что доброта и привязанность душат человеческое сердце, а нити искренности крепко связывают запястья. Но я забуду все эти слова и тебя, когда взойду на девятый круг Ада… Я забуду тебя, ведь там забывает каждый. И теперь какое-то чувство внутри… что-то вроде надежды.» Да, детка, это всё конечно немного грустно, но любви нет. Есть дикая страсть, есть потаенные желания и крайние степени чувств, жгучая ненависть, тихое влечение, понимание, внезапная злость… Но любви – её нет. На самом деле с самого начала существовала лишь «тусклость». Знаешь, под этим коротким словом скрывается совсем иной смысл. Тусклость – это безграничное тепло. Когда ты находишь только одного человека с похожей душой и ваши сердца начинают биться в одном ритме, всё остальное теряет свой смысл, затмевается, тускнеет. Тусклость – это отклик. Когда отправляешь свои мысли навстречу неизвестности и точно знаешь, что ответ будет. Тусклость – это нежность и свет. Любви нет, детка, есть только тусклость. И она никогда не выжигает изнутри. Не рвет на части, не убивает…Она лишь немного защемляет сердце. Ну а то, что вы называете вечной любовью…Это ложь. Ты знала, что когда приходит это чувство, то болит не сердце, а легкие? Они бесшумно рассыпаются, рушатся, и их жесткие осколки сжимают горло, перехватывают дыхание. И даже отсюда я вижу, что твои легкие почернели. Поэтому нужно говорить: «Я лгу тебе всеми легкими»… - У меня есть вопросы, - сказала ты. И твой голос ударился о пустые стены, разрывая моя молчаливый монолог. - Задавай. - Откуда ты появился? - Моя история вряд ли тебя удивит. Я появился вместе с первыми людьми, вместе с первым вымыслом. Они сделали меня своими руками, слепили из черного ветра, создали. Заразили меня бесконечной жизнью и пустили в свободный путь. Я скитался по безлюдным пустыням и океанам, был в самых недрах земли и выше неба, набирался мудрости и знаний. А потом внезапно понял, что иссыхаю… Мне понадобилось много времени, чтобы научиться испивать людские души не до конца, пробовать лишь чуть-чуть, брать только необходимую часть для моего существования. Я не разговаривал со своими Носителями. Только незаметно наблюдал и учился. Перед тем как стать частью человека, я всегда спрашивал у него согласия. Люди не пугались, они даже были рады. Это словно развязывало им руки… Они воровали, лгали, убивали, клеветали и в свое оправдание произносили: «Во мне живет Тусклость. Простите». Людям нравилось отдавать всю свою вину мне, а я никогда не спорил с их выбором. Но молчать веками было утомительно и даже печально… Но однажды я попал в тело Айи. Он был единственным, кто знал об этой жизни абсолютно всё, первым, с кем я заговорил. Он незаметно для себя стал моим лучшим учителем и отцом. И я по прежнему благодарен Ему. Детка, хочешь ли ты знать, кем Он был? Серийным убийцей. Гениальным и неуловимым. Знаешь, Его смогли поймать лишь когда Ему было шестьдесят лет… Айя убивал лишь тех, кто был недостоин этой жизни. Тех, кто бесполезно ее растрачивал. Тех, кто полностью погряз в болоте черных чувств. И я помогал Ему. Ему нравился сам процесс убийства. Те ощущения, когда жертва смотрела на Него такими испуганными глазами, словно Он Бог, когда последнее дыхание жизни бесшумно уходило из тела. И когда убивал знал: они теперь только Его. Айя любовался страхом. Он даже говорил, что у каждого испуга есть свой цвет. Но я так и не научился его видеть. Он забирал от каждой жертвы по трофею: руку, ногу или ухо, сердце, глаз или палец. Его самой большой мечтой было собрать настоящего человека из этих мертвых частей. И знаешь, детка, Ему почти удалось. Если бы Его поймали лет на пять позже, то Он смог бы умереть полностью счастливым. Он был уверен, что воскреснет в раю, а все Его жертвы станут Его верными рабами. И Он всегда искренне улыбался, когда рассказывал, как Они будут исполнять все Его безумные прихоти и желания. Он хотел встретить там свою мать. Знаешь, детка, Он ведь сам ее убил. Не пугайся. Он сделал это ради ее счастья… В их доме всегда было много боли и криков. Отец бил жену до тех пор, пока она не теряла сознания. Айя тогда был совсем ребенком и молча за всем этим наблюдал. Но Его страхи – стали Его силой. Когда отец переломал жене ребра и ушел навсегда из их дома, Айя долго пытался помочь матери избавиться от невыносимой боли. Но она судорожно плакала и часто впадала в беспамятство. Но даже тогда ее дикий крик заставлял ребенка прятаться в шкафу…И в какой-то момент Айя понял, что это всё может закончиться. Он взял со двора топор и зарубил свою мать с широкой улыбкой на лице и тяжелыми слезами на глазах. Ей больше не было больно. Он избавил ее от всех страданий, от страха, от долгих мучений. И отправил ее в рай – туда, где всегда светло, где царит настоящая радость и счастье. Что было с отцом, детка? Айя нашел и его спустя десять лет. Но не думаю, что он сможет попасть даже в ад. Я выпил его душу до самого дна, пока не почувствовал холодную пустоту - она щекотала горло. Не плачь, детка, - в этом и есть справедливость. Когда Айю поймали, Он громко смеялся. Он кричал, что одна часть Его тела прожженная, черная, высохшая. Что Он пропорол своей любовью сквозь тела, легкие, горла всех его жертв до самого неба. Что все люди лишь безвольные слуги, а Он итак уже на троне с короной из сердец, которые Он вырывал голыми руками. Его последние слова перед казнью были такими: «Смерть – повсюду. Грязные обманутые люди – тоже повсюду. Судья лишь я. Посмотрите мне прямо в лицо и вы увидите Бога. Увидимся на небесах». Да, детка, это всё грустно. Но так появился я. Я таков, каким меня сделал Айя, каким меня сделали люди. Я зеркальное отражение вашего общества, тень потайных мыслей. Просто Тусклость. Я долгое время искал себе друга, спутника, кого-то, кто будет рядом со мной, с кем я смогу поговорить. И прежде чем уйти я хочу у тебя спросить, детка: - Хочешь ли ты отправиться со мной в бесконечное путешествие по судьбам людей? Ты ненадолго задумалась, посмотрела на все свои неотправленные письма и шепотом произнесла: - Если я соглашусь, я буду помнить свое прошлое? - Нет, - ответил я. – Ты начнешь все с самого начала. Но если ты откажешься, мне придется испить твою душу до самого дна. Ты знаешь обо мне слишком многое. Ты впервые улыбнулась. Взяла все письма и выбросила их в окно. Они разлетелись в разные стороны, некоторые подхватил и закружил ветер. Прохожие удивились этому, но молча прошли мимо них. Все торопятся. Ты схватила меня за руку и рассмеялась. Я подмигнул тебе и сказал: - Добро пожаловать в мой мир, детка. Просмотров: 1099
|
|||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||
| < Пред. | След. > |
|---|
